Кого допускать к Причастию?

К вопросу о допущении к причастию и условии доступа того или иного прихожанина к причастию Святых Христовых Таин, включая Пасху, в которую действительно в храм приходит много людей, далеких от Церкви, маловоцерковленных или, можно так сказать, «захожан».

Я бы здесь был аккуратен в своих оценках, потому что, во-первых, в этот момент довольно сложно разобраться, кто подходит к Чаше. Обычно мы делаем объявление, что на Пасху причащаются те люди, которые хотя бы раз в пост приступили к таинству Исповеди.

На саму Пасху исповедовать практически невозможно, хотя неплохой практикой является, когда один из священников (если на приходе их несколько) до пасхального богослужения выходит к народу в то время, когда люди стоят и слушают чтение Апостола, Деяний апостольских или канон у плащаницы. Такой священник общается с людьми, с теми «захожанами», которые там стоят. Он с ними беседует о том, как они видят свое присутствие в храме, готовились ли они к службе и почему так редко заходят.

Уделить внимание этим людям, побеседовать с ними, даже не обсуждая, будут они причащаться или нет, было бы очень хорошей практикой, если на приходе есть такая возможность. А тот, кто достоял до конца заутрени, до конца литургии верных, наверное, уже не совсем случайный человек, хотя и среди этих людей встречаются не готовые к причастию.

Обычно я священникам советую, и сам в практике этого придерживаюсь, смотреть внимательно на лицо подходящего к Чаше. У неготовых людей как-то глазки бегают, они смотрят по сторонам даже у самой Чаши, не называют своего имени, тушуются, и таких людей можно прямо спросить: «скажите, пожалуйста, когда вы в последний раз причащались»?

Так, например, делал Святейший Патриарх Сербский Павел; у Чаши он мог спросить человека, который вызывал у него какое-то интуитивное ощущение неготовности: «Когда вы в последний раз причащались?». Пожалуй, здесь более точного инструмента мы не имеем, но в то же время я бы предостерег пастырей от какого-то чрезмерного критицизма в плане того, что мы являемся судьями, которые определяют четко, кто может, а кто не может причаститься.

Это достаточно сложная тема. Святой Иоанн Кронштадтский имел возможность у Чаши сказать кому-то, кто готовился, вычитал все каноны: «Ты, брат, не готов, не причащайся сегодня!». И в то же время кого-то подозвать и сказать: «А ты — причастись». Тот мог ответить: «Но я не готовился, батюшка!». А святой говорил: «Тебе сегодня нужно!».

Но это особый, харизматический дар. Мы не дерзаем считать, что имеем этот дар, хотя некая чуткость к тому, кто подходит к Чаше, некая несхематичность, внимательность к этому человеку как к личности — это часть духовной работы священника, который преподает Святые Тайны. И здесь Господь может помочь.

В то же время я всегда вспоминаю пример св. Марии Египетской, который нельзя, конечно, так сказать, тиражировать и использовать как всеобщий. Но Господь ее допустил до причастия сразу после покаяния, хотя по всем канонам она должна была не причащаться как минимум лет десять-пятнадцать. Понятно, что Господь предвидел ее покаяние, годы моления в пустыне, и даровал ей второе и последнее в ее земной жизни причастие только перед смертью.

Но надо быть очень аккуратным, потому что эти канонические вопросы на самом деле не имеют однозначных и одинаковых ответов для всех. У нас есть пример старца Порфирия Кавсокаливита, греческого современного святого. Когда он стал исповедовать своих прихожан, то положил на аналой номоканон, Евангелие, крест и по всей строгости канонов начал запрещать одного на пять лет, другого на семь лет, третьего на три года. Но в какой-то момент вдруг понял, что он что-то делает не так, и, посоветовавшись с более опытными духовниками, осознал, что нельзя с одной мерой подходить ко всем людям.

Каноны в этом смысле отличаются от догматов. Догматы являются непреложными, как костная система в организме, они несут на себе нагрузку, чем они крепче, тем лучше. А каноны можно сравнить с мышцами, они могут быть в напряженном состоянии, а могут быть в расслабленном, и так, и так они несут какую-то свою функцию.

У старцев, у духовников есть примеры, когда они допускали быстрее людей после тяжелых грехов, тем не менее объясняя им, что они грешны, что они должны каяться, что для них должна быть какая-то епитимия. Но назначать «одну на всех» — так это не работает!

Поэтому самое главное — установить личный контакт с человеком. Может быть, если вы чувствуете, что он не готов, не следует говорить просто «уходите, готовьтесь впредь!». Лучше сказать: «Подождите, пожалуйста, вот там есть батюшка, который исповедует», или: «Подождите меня до конца литургии, я с вами немножко поговорю». Чтобы человек почувствовал, что его не просто отбрили, как говорится, а что с ним готовы общаться, готовы ответить на его вопросы, и в процессе этого общения выработать уже какое-то решение о том, как и когда ему приступить к Чаше.

Граница, конечно, есть, и она проходит через пастырскую мудрость и любовь. Велико искушение получить четкие инструкции по тем или иным вопросам, отгородившись от людей этим четко прописанным законом, но ведь все Евангелие протестует против такого подхода. Иначе мы приходим к крайности, когда на Святую Пасху присутствующих в храме, даже и прихожан, многие годы лишали причастия. Допускать, наверное, всех без разбора тоже неверно. Если есть время поговорить — надо поговорить, если нет — то обратиться к совести желающего подойти к Чаше, но всегда помнить доброе наставление отцов: лучше согрешить в милости, чем в строгости.

В исповеди таких формальных красных линий, наверное, не должно быть. Главная наша цель — это привести человека ко Христу, не оттолкнуть его.

Конечно, если человек живет грехом смертным и не собирается его прекращать, то причащать его не надо. Нужно ему прежде всего объяснить, что это несовместимо: «Если ты хочешь быть христианином, то прекрати это; покайся и докажи, что ты больше так не живешь».

Очень яркий и тяжелый пример, когда у подростков и у молодых людей малакия. Это делается уже такой тяжелой привычкой, что они не могут преодолеть сами себя. А ведь это смертный грех! Несовместимый с церковной жизнью! Конечно, приходится отлучать от Причастия. Иногда эти люди уходят из храма, у них так и не получается себя побороть. Есть их защитники, которые говорят: «Но ведь без Причастия он и не справится, надо его все равно причащать». А разве причащаться со смертным грехом — это не страшно? Это же в суд и осуждение, если он говорит: «Я хочу исправиться», но не исправляется. Если он грешит, и грешит, и грешит, и грешит — и никак. Это очень трудный случай. Я стараюсь найти способы его как-то обратить к вере, к покаянию, к христианской жизни, но допускать причащаться я боюсь в таких случаях. Тем более если он жил в блуде — то же самое.

Если такие приходят, я обычно говорю: «Во-первых, нужно прекратить грешить. Во-вторых, прочитать Евангелие. Прочитаешь Евангелие — тогда приходи. Я могу даже прочитать молитву разрешительную, но причащаться придешь, когда Евангелие прочитаешь. А ради чего ты будешь причащаться, если не знаешь, во что ты веришь? Если у тебя вопросы будут, я отвечу».

Иногда можно почувствовать, что человек тяжких грехов не совершал. Я пришел, почувствовал и понял, что нужно поддержать и сказать: «Причащайся и живи теперь по-христиански — и приходи, я буду тебе рад».

У меня был такой случай: ко мне пришла женщина, уже лет под пятьдесят, наверное, первый раз исповедовалась. Оказалось, что она живет в незарегистрированном и невенчанном браке уже много лет. Они друг друга любят, и все у них хорошо. Я ей сказал, что не могу ее причастить. Надо пойти зарегистрироваться, повенчаться, и тогда можно будет причащаться. Я не помню, может быть, я ей сам посоветовал поехать к отцу Тихону Пелиху, и она приехала к нему. Он был дивный старец, святой совершенно. Он выслушал ее и сказал: «Какая хорошая девочка» — и причастил ее. После этого она расписалась и повенчалась. Если бы я это сделал, может быть, на нее бы это так не подействовало. Но в основном я был прав: надо почувствовать, что человеку поможет, не помешает ему, сподвигнет его на что-то или нет.

У святых отцов есть такой вопрос: «Что делать, если некрещеный человек пришел и причастился?». Авва святой отвечает: «Очень хорошо. Значит, Бог его привел. Надо скорее его крестить».

Я, бывало, в молодости отказывал крестить кого-то. Когда приходили, например, за деньги, совсем неверующие, нецерковные люди: «Окрестить надо. Дам денег, окрестите». Я отказывал иногда. После этого так тяжело на душе делалось! При советской власти, когда атеизм был поголовный, каким-то образом этого ребеночка принесли для того, чтобы его соединить со Христом, а я отказал. Потом мне так тяжело было, что я понял: нельзя так делать.

Отказывать нельзя. Надо постараться сделать все как можно лучше. Поговорить, объяснить, только с любовью, с лаской. Никогда нельзя формально, строго, без души. Это главное во всех случаях. Вообще, в исповеди всегда самое главное — это с любовью и с душой войти в положение, почувствовать человека.